Петр Петрович Шишмарев

Пётр Петрович Шишмарев родился 28 сентября 1923 года в селе Усть-Пит Енисейского района Красноярского края. Здесь же, в деревне Дубинино Усть-Питского сельсовета, родились и выросли его родители — Пётр Васильевич Шишмарев (1892 г. р.) и Марина Лаврентьевна Щелканова (1897 г. р.). Здесь прошла вся их жизнь: крестьянский труд, извоз, охота, строительство дома, рождение детей, раскулачивание, возвращение из изгнания. В этой же деревне родились и сёстры Петра Петровича: Мария (1921), Нина (1927), Зинаида (1932), Игнатий (умер в возрасте около 3 лет) и Людмила (1937).

Семья жила не богато, но в достатке, пока в конце 1920-х — начале 1930-х годов её не коснулись репрессии. Отца лишили избирательных прав, хозяйство объявили кулацким, дом и имущество отобрали. Семья осталась без крыши над головой, какое-то время ютилась в чужой бане, затем уехала в Северо-Енисейский район, на прииск Александровский. Там Пётр пошёл в школу — в соседнем посёлке Соврудник, потому что на прииске школы не было. Через полтора года семья вернулась в Усть-Пит. Дома уже не было, но нашлись неравнодушные односельчане, приютили. И родители и чуть подросшие дети пошли работать в колхоз.

Детство Петра пришлось на трудные годы. Он видел, как семья теряет всё, как скитается по чужим углам, как тяжело болеет отец. Но при этом рос в атмосфере, где ценились труд, честность, уважение к старшим. Отец, Пётр Васильевич Шишмарёв, был мастеровым человеком — сам делал столярный инструмент, мебель, посуду, был непревзойдённым мастером по изготовлению лесных лыж. Мать, Марина Лаврентьевна, по отзывам односельчан, была человеком «открытым и жизнерадостным». От родителей Пётр унаследовал удивительный баритон и природный музыкальный слух — позже, уже на фронте, он легко схватывал любые мелодии, великолепно исполнял песни и стал непревзойдённым батарейным запевалой. После войны неоднократно бывал победителем районных смотров художественной самодеятельности.

В сентябре 1941 года Петру ещё не было восемнадцати лет. Первые мобилизации летом 1941 года его не коснулись — по возрасту. Но он не стал ждать повестки, ещё до совершеннолетия по комсомольскому призыву Пётр добровольно отправился в военкомат — вместе со своим односельчанином Павлом Афанасьевичем Кальтюгиным. Это было 8 сентября 1941 года.

В сентябре 1941 года Пётр Шишмарёв был направлен в город Ачинск Красноярского края. Туда было эвакуировано Киевское пехотное училище имени рабочих Красного Замоскоречья. Здесь проходило обучение на краткосрочных курсах. Обучение начиналось в пять утра и заканчивалось после одиннадцати вечера.

Петра зачислили в батальон политбойцов — людей, которые могли не только воевать, но и морально поддерживать на трудных участках фронта своих сослуживцев. Массовый призыв политбойцов был вызван обострением обстановки на фронтах.

25 ноября 1941 года батальон, сформированный из новобранцев, после интенсивного обучения был откомандирован прямиком на фронт, под Москву, где в то время решалась судьба всей страны.

В ночь на 22 июня 1941 года Германия напала на Советский Союз. Началась Великая Отечественная война. Гитлеровское командование рассчитывало на молниеносную войну — разгромить Красную Армию в приграничных сражениях и до наступления зимы выйти к Москве. План нападения на СССР носил кодовое название «Барбаросса».

К осени 1941 года положение стало критическим. Немецкие войска оккупировали Прибалтику, Белоруссию, большую часть Украины, блокировали Ленинград. В конце сентября — начале октября группа армий «Центр» начала наступление на Москву. Операция получила название «Тайфун»: гитлеровцы планировали тремя мощными ударами танковых группировок расчленить оборону советских войск, окружить и уничтожить Западный, Резервный и Брянский фронты в районах Вязьмы и Брянска, после чего овладеть столицей. Для осуществления «Тайфуна» противник сосредоточил огромные силы: около 1,8 миллиона человек, более 14 тысяч орудий и миномётов, 1,7 тысячи танков, 1390 самолётов. Советские войска на московском направлении уступали врагу в 1,5–2 раза в живой силе и технике.

К началу октября немцы прорвали оборону и окружили в районе Вязьмы и Брянска значительную часть сил Западного, Резервного и Брянского фронтов. Враг захватил Калинин, Малоярославец, Можайск, Волоколамск. До Москвы оставалось 80–100 километров.

В столице было введено осадное положение. На оборону поднялась вся страна — формировались отряды народного ополчения, создавались оборонительные рубежи на подступах к городу. Государственный комитет обороны принял экстренные меры: на Можайскую линию обороны выдвигались резервы Ставки и соединения с других фронтов. Москва жила в те дни на военном положении: с 20 октября в городе действовал комендантский час, шла эвакуация части предприятий и учреждений, на улицах дежурили патрули, в небе висели аэростаты воздушного заграждения, а на окраинах рыли противотанковые рвы и строили баррикады. Город готовился к боям на своих улицах.

Именно в этот момент — в декабре 1941 года — Пётр Шишмарёв вместе со своим батальоном прибыл под Москву.

3 декабря 1941 года Пётр Шишмарёв вместе со своим батальоном прибыл под Москву. Товарный поезд доставил их в столицу. Пётр вспоминал: «Мы шагали от вокзала к западным окраинам, перекопанным огромными противотанковыми рвами. С наступлением сумерек в небо поднялись аэростаты. Всё это было так не похоже на знакомую по фильмам мирную довоенную столицу». Для восемнадцатилетнего парня из сибирской деревни Москва была прежде всего образом из кинохроники и довоенных фильмов — светлая, нарядная, мирная. А он увидел её другой: перекопанной, затемнённой, готовящейся к обороне. Аэростаты в вечернем небе, противотанковые рвы на окраинах — всё это говорило о том, что фронт совсем рядом, что столица живёт уже не мирной жизнью, а военной. И этот контраст — между тем, что он знал по фильмам, и тем, что открылось ему наяву, — врезался в память на всю жизнь.

Москва в те дни жила на осадном положении. Немецкая авиация совершала налёты на город, хотя прорваться к нему удавалось немногим самолётам — плотное кольцо ПВО сбивало большинство машин ещё на подлёте. На станциях метро, ставших бомбоубежищами, ночевали тысячи людей. На улицах дежурили патрули, в небе висели аэростаты воздушного заграждения, а на окраинах рыли противотанковые рвы и строили баррикады. Для молодого парня из сибирской деревни Москва была прежде всего образом из кинохроники и довоенных фильмов — светлая, нарядная, мирная. А он увидел её другой: перекопанной, затемнённой, готовящейся к обороне.

Штаб 1291 стрелкового полка 110 стрелковой дивизии 33 армии, которой командовал М. Г. Ефремов, располагался на станции Апрелевка на Наро-Фоминском направлении. Апрелевка находится в 29 километрах от Москвы по Киевскому шоссе и примерно в 32 километрах от Наро-Фоминска. 4 декабря 1941 стрелковая рота, в которую был определён Пётр, пешком отправилась на передовую: фронт располагался в 4 километрах от Апрелевки. Наро-Фоминск был занят немцами с 21 октября 1941, обстановка складывалась тяжёлая, шли ожесточённые бои. Линия фронта проходила по реке Наре и делила город на две части: северо-восточную обороняли части Красной Армии, противоположная сторона находилась в руках фашистов.

Днём передвижение было невозможным: на открытой заснеженной местности любой солдат представлял собой мишень и при любом передвижении попадал под шквальный огонь.

«Часть, в которую нас определили, располагалась в лесу. После постоянных изнурительных боёв подразделение нуждалось в пополнении. Численный состав часто пополнялся кем было возможно, даже необученными людьми, и потери были невероятно большими. Так, накануне роту пополнили нестроевики из Кировской области, до этого сопровождавшие членов семей военнослужащих, эвакуированных из приграничных областей. Из-за немецкого наступления в части не осталось в живых ни командиров взводов, ни командиров отделений. Московская школа младших командиров не успевала обеспечивать передовую командным составом. Поэтому ротный невероятно обрадовался обученному пополнению и приказал мне и Александру Иванову (товарищу по училищу) возглавить отделения».

Так для Петра, 18-летнего командира отделения, началась адски трудная, страшная, требующая нечеловеческих усилий военная работа. Первые перестрелки, первые артобстрелы и бомбёжки, первые потери учили выживать на войне.

18 декабря 1941 передовые полки 33 армии перешли в наступление, но немцы хорошо подготовились к обороне. Войска 33-й армии частями 1-й гвардейской мотострелковой и 113-й стрелковой дивизий утром 18 декабря переправились на западный берег реки Нары и завязали упорные бои с частями противника в районах южнее Наро-Фоминска, медленно продвигаясь вперёд. В результате батальоны 1291 стрелкового полка в ходе непрерывного боя понесли большие потери и к утру 19 декабря оказались в окружении. Полк, в котором осталось всего 380 человек, держал круговую оборону, захватив развязку дорог и сковывая коммуникации противника.

Боеприпасы стремительно заканчивались, их пополняли трофейным оружием. Закончились медикаменты, а за ними — последние запасы продуктов, закончились даже сухари. Голодные, промёрзшие бойцы среди снега и окопов стояли насмерть.

Попытка командования 33 армии доставить продовольствие и медицинские препараты самолётом не удалась: часть мешков попала на территорию, оккупированную противником, часть порвалась от удара по деревьям, так что сухари и мясо отыскать в снегу было невозможно. Для поддержания сил ели мясо убитого коня, найденного в лесу. Но это было слабым спасением: днём отбивали атаки, а ночью нельзя было разводить костры — огонь был целью для врагов. Жевали чуть обжаренное на костре мясо, а когда оно закончилось, пытались варить в котелках кости и опалённую кожу, которые совершенно не проваривались. Ночью согревались только движением, а днём — у костра, в перерывах между атаками.

Сохранилась оперативная сводка: «Военному совету 33 армии: 1291 стрелковый полк в составе 375 человек находится в критическом положении… и продолжает пятые сутки оставаться без продовольствия».

Когда вышли из окружения, размер обуви Петра увеличился с 41 до 46. Радость выхода к своим омрачило ранение. 28 декабря 1941 в результате миномётного обстрела Пётр был ранен: осколки попали в правое плечо, левое лёгкое и правый глаз. От смерти спасла книжка, лежавшая в правом кармане: осколок прошёл через воротник, пробил книжку, потеряв об неё силу, повредил два ребра и застрял в передней стенке лёгкого. Несмотря на все усилия врачей, микроскопический осколок из глаза так и не удалось извлечь. Остались в теле и другие куски металла.

После ранения 28 декабря 1941 года Пётр был отправлен в госпиталь. Первые недели — лечение в Москве. Это было тяжёлое время: ранение в лёгкое, плечо и глаз, потеря крови, общее истощение после окружения и голода. Но молодой организм справлялся. Осколки из плеча и лёгкого врачи извлекли, а вот микроскопический осколок, застрявший в глазу, так и остался — извлечь его не удалось. Остались в теле и другие куски металла.

В январе 1942 года Петра перевели в госпиталь 1709 в Свердловске, ныне Екатеринбург. Там он провёл несколько месяцев — с января по апрель. Лечение шло медленно: нужно было восстановить лёгкое, залечить плечо, привыкнуть к тому, что правый глаз больше не видит. В госпитале он пробыл до 30 апреля 1942 года. Сохранилась выписка из журнала с записью о Шишмарёве П. П. и информацией о Свердловском госпитале 1709.

После лечения Петру дали отпуск по ранению. Домой он попал в мае 1942 года и пробыл там больше месяца. Это было горькое возвращение. Пока он лежал в госпиталях, в январе 1942 года умер его отец — Пётр Васильевич Шишмарёв. Тяжёлая болезнь желудка, открывшееся язвенное кровотечение, годы переживаний — всё это подкосило его. Он умер, не дожив и до пятидесяти лет.

Мать, Марина Лаврентьевна, стала вдовой. Две сестры, Мария и Нина, с раннего утра до поздней ночи работали в колхозе. Нине было всего 14 лет. Петру нужно было возвращаться на фронт, а дома оставались мать и младшие сёстры. Но выбора не было — война продолжалась.

17 июля 1942 года началась Сталинградская битва. Она продолжалась 200 дней и ночей — до 2 февраля 1943 года. Это было одно из самых кровопролитных сражений не только Великой Отечественной, но и всей Второй мировой войны. Немецкое командование стремилось захватить город на Волге, чтобы перерезать главную транспортную артерию страны и открыть путь к нефтяным богатствам Кавказа.

В конце августа 1942 года обстановка стала критической. 23 августа немцы прорвались к Волге севернее Сталинграда (в настоящее время - Волгоград), а город подвергся варварской бомбардировке. 28 июля 1942 был издан приказ Народного комиссара обороны № 227, известный как «Ни шагу назад!». В нём говорилось: «Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности».

В сентябре 1942 года бои шли уже на улицах города. Начались ожесточённые уличные сражения — за каждый дом, за каждый этаж, за каждый подвал. Немцы захватили Мамаев курган, вышли к Волге в центре города. Советские войска сражались в исключительно тяжёлых условиях: фронт обороны 62-й армии был глубиной всего от 200 метров до 2,5 километра, манёвр был почти невозможен из-за отсутствия постоянных переправ через Волгу.

Для усиления группировки советских войск севернее Сталинграда в конце августа — начале сентября были переброшены 24-я и 66-я армии. 66-я армия, сформированная на базе 8-й резервной армии, в сентябре — октябре 1942 года неоднократно переходила в контрнаступление с целью разгрома противника, прорвавшегося к Волге севернее Сталинграда. Эти удары сковали значительную часть сил 6-й немецкой армии и ослабили её ударную группировку, наступавшую непосредственно на город.

Именно в состав 66-й армии входил 214-й армейский запасной стрелковый полк. Этот полк был сформирован 24 сентября 1942 года из запасного стрелкового полка 66-й армии и подчинялся ей вплоть до 5 февраля 1943 года. В запасных полках проходили подготовку и переподготовку бойцы перед отправкой в действующие части. Основная задача таких полков — обучение воинов по различным воинским специальностям к предстоящим боям.

В октябре 1942 года Пётр Шишмарёв, уже опытный боец, прошедший окружение под Москвой, госпитали и отпуск по ранению, был командирован под Сталинград. Обстановка там была тяжелейшей. В сентябре — октябре 66-я армия вела безуспешные наступательные бои севернее Сталинграда: противник оказывал сильное огневое сопротивление, его авиация группами по 3–5 самолётов бомбила боевые порядки наступающих частей. Общие потери 1-й гвардейской, 24-й и 66-й армий с 1 по 26 сентября составили 107 000 человек.

Пётр был определён в 214-й запасной стрелковый полк. Сохранилась запись: 13 января 1943 года — именной список на младший начальствующий и рядовой состав 1-й пулемётной роты 1-го стрелкового батальона, находящегося в командировке. Пётр Шишмарёв числится в этом списке.

Противотанковое ружьё Дегтярёва (ПТРД) было принято на вооружение Красной Армии в 1941 году и стало одним из самых эффективных средств борьбы с танками в начале войны. Оно представляло собой крупнокалиберное оружие, способное пробивать броню лёгких и средних танков противника. Расчёт ПТРД состоял из двух человек: первый номер — наводчик, второй номер — заряжающий. Вес ружья составлял около 17 килограммов, а вместе с патронами и вещмешками нагрузка на бойца была очень серьёзной.

Носить тяжёлое противотанковое ружьё Дегтярёва, патроны к нему и свои вещмешки — занятие это было нелёгкое, особенно ночными передвижениями. Пётр выполнял обязанности второго номера — заряжающего, так как из-за потери зрения правого глаза не мог вести стрельбу.

13 января 1943 года — именной список на младший начальствующий и рядовой состав 1-й пулемётной роты 1-го стрелкового батальона, находящегося в командировке. 26 марта 1943 года — выбытие из воинской части. Военно-пересыльный пункт: 214 запасной стрелковый полк. Полк входил в состав 66-й армии, которая в мае 1943 года была преобразована в 5-ю гвардейскую армию.

Летом 1943 года на фронте наступила пауза. Обе стороны готовились к решающим сражениям. Немецкое командование планировало провести крупную наступательную операцию на Курском выступе, который образовался в результате зимнего наступления Красной Армии. Этот выступ — так называемая Курская дуга — вдавался в расположение немецких войск на глубину до 150 километров и создавал угрозу фланговым группировкам противника.

Операция получила кодовое название «Цитадель». Немцы сосредоточили на этом направлении огромные силы: около 900 тысяч человек, до 10 тысяч орудий и миномётов, около 2,7 тысячи танков и штурмовых орудий, более 2 тысяч самолётов. В составе ударных группировок были новейшие тяжёлые танки «Тигр» и «Пантера», а также самоходные орудия «Фердинанд». Гитлеровское командование рассчитывало срезать Курский выступ, окружить и уничтожить советские войска, а затем развить наступление вглубь страны.

Советское командование готовилось к обороне. Была создана глубоко эшелонированная система оборонительных рубежей, насчитывавшая восемь полос и рубежей общей глубиной до 300 километров. В тылу Центрального и Воронежского фронтов сосредоточились крупные резервы, в том числе Степной фронт, который должен был вступить в сражение в решающий момент.

В это время Пётр Шишмарёв, уже опытный боец, прошедший Сталинград, был направлен в 294-й гвардейский стрелковый полк 97-й гвардейской стрелковой дивизии. Дивизия была преобразована из 343-й стрелковой дивизии 4 мая 1943 года за образцовое выполнение заданий командования и проявленные при этом мужество и героизм. Полк входил в состав 5-й гвардейской армии, сформированной из 66-й армии, и воевал на Степном фронте.

5-я гвардейская армия входила в состав Степного фронта. Степной фронт был создан 9 июля 1943 года на базе Степного военного округа. В его состав вошли несколько армий, в том числе 5-я гвардейская. Фронт был стратегическим резервом Ставки и должен был вступить в сражение в решающий момент. 9 июля 1943 года Степной фронт был передан в состав Воронежского фронта, затем 18 июля снова стал самостоятельным, 9 августа вошёл в состав Воронежского фронта, а 13 августа снова стал отдельным фронтом.

Пётр оказался в самом пекле боёв Курской дуги. Продвижение войск прекратилось, почувствовалось, что приближается что-то серьёзное и мощное. Он вспоминал: «Для ознакомления с приказом о переименовании наше подразделение построили, и вручили новое знамя 294-го гвардейского стрелкового полка. Командир встал на колено, поцеловал край знамени. Ритуал прошёл быстро».

Шли изматывающие кровопролитные бои. Самолёты буквально висели над головами, земля ходила ходуном. Июльская жара перемешивалась с клубами дыма, взлетающей в воздух землёй, грохотом орудий и стонами раненых.

Днями самого страшного ада Пётр запомнил 11–13 августа 1943 года, в районе Богодухова. Утром 11 августа войска вышли в район Богодухова, городка, расположенного в полусотне километров от Харькова. Лишь только успели немного окопаться, как немцы обрушили на участок бешеный огонь. Самолёты изуродовали всю землю, летая почти над самой землёй. За бомбардировщиками следовали танки. Не успевали бойцы отбить одну атаку, как за ней начиналась вторая, третья… и так без конца.

Так удалось продержаться один день. Утром оставшимся в живых выдали по 100 граммов фронтовых, однако в неимоверной жаре от спирта только разморило, стало трудно вести огонь. Полк стоял насмерть против гитлеровской танковой элиты: "Адольф Гитлер", "Рейх" и "Мертвая голова".

На подмогу обороняющимся командование направило 2 танка. Один немцы сразу же уничтожили прицельным огнём, второй по злой случайности подошёл к месту гибели первого, и его постигла та же участь. Против фашистских танков продолжали стоять люди. На огневом рубеже почти никого не осталось в живых. Убило старшину, однополчане наскоро похоронили его тут же, в окопе, предварительно накрыв плащ-палаткой. Осталось всего 3 человека, продолжавших отстаивать порученный рубеж.

Танки всё ползли и ползли. В дыму из-за горящих посевов цели не было видно. Пётр привстал на бруствер, а на его плечи поставили ружьё. Молодой парень из пополнения, заняв место первого номера (разорвавшейся миной кисть руки Мещанникова была раздроблена), заряжал и вёл огонь. Шея, на которую опиралось горячее от выстрелов ружьё, была сожжена. «Ситуация была критическая. „Что будем делать?“ — спросил Мещанников. Я предложил старому солдату, пока не поздно, попытаться выйти к своим, а сам решил обороняться до конца. Мещанников со слезами на глазах обнял меня, поцеловал и ушёл… Вышел ли он к своим и как сложилась его судьба — неизвестно».

Мощный напор немецких танков заставил отступить нашу артиллерию, после чего поступил приказ об отступлении пехоты. Отступая, мы доползли до железнодорожного полотна, перебрались через него, прошли через лесопарки. А дальше, чтобы оказаться в спасительных зарослях цветущего подсолнечника, следовало как-то преодолеть 30 метров совершенно чистого пространства под неистовым огнём противника.

Подождали несколько минут — стрельба ни на секунду не утихала. Многие, рискнувшие перейти этот рубикон, остались лежать в нём навечно. «Понимая, что выбора нет, мы с напарником ринулись к подсолнухам. Ранило обоих: меня в ягодицу и кисть левой руки. Напарника — в пятку. Но подсолнухи спасти не могли — прямо по полю мчались немецкий танк и два бронетранспортёра. Я заметил старый окоп (вероятно, ещё 1941 года), заросший густым бурьяном, нырнул в него, сдвинул над головой траву и затаился. Через минуту туда вполз ещё один солдат. Молча обменялись знаками друг с другом, предупреждая о тишине. А в это время на поле вслед за танками пошли немецкие автоматчики с криками: «Хальт! Товарищ! Хэндэ хох!». Всех обнаруженных взяли в плен».

В государственных архивах Министерства обороны после боёв 13 августа 1943 года Шишмарёв Пётр Петрович числится пропавшим без вести. В этих же списках числится Мещеряков Виктор Александрович, 1925 года рождения, уроженец Тамбовской области. Видимо, это и есть тот самый солдат с ПТР.

«Укрывшись в окопе, мы просидели затаившись до темноты. Наступила тишина. С опаской выглянули наружу — вокруг не было ни души. Выбравшись, осторожно двинулись, ориентировочно в сторону наших. Вскоре наткнулись на подобный окоп, где также прятались двое. Вчетвером, в полной темноте, вышли к артиллерийскому подразделению, артиллеристы указали, куда отступила родная часть. Утомлённые, уже были у своих. Замполит предложил сдать винтовку и отправляться в медсанчасть.

По дороге в госпиталь я почувствовал страшный голод. Во время боёв пищу не приносили, да к тому же спало то напряжение, в котором жили все минувшие дни. В надежде утолить голод, я сорвал в саду, через который проходил, яблоко, и начал жевать. Плод оказался ещё не спелый, кислый и вяжущий. Ко мне подошла бабушка. „Что, солдатик, есть хочешь?“ — „Хочу“, — ответил я. Бабуля вынесла баночку консервов, посетовав, что нет хлеба, и поэтому она не может накормить меня по-настоящему. Поблагодарив старушку и перекусив консервами, я добрел до медсанчасти. Здесь поставили противостолбнячный укол, перевязали и направили на хутор Поляничный».

Тёплым вечером, еле-еле ковыляя, долго блуждал по пересечённой местности в поисках того хутора. Отыскать его в темноте оказалось непросто. Наконец, повезло — оказывается, я ходил совсем рядом, просто строений было не видно, потому что они располагались в низине.

К счастью, ранение оказалось лёгким, и Петра зачислили в команду выздоравливающих. Раненые сами передвигались вместе с медсанчастью к западу, но в военных действиях участия не принимали. Лечили таблетками красного стрептоцида.

«Жизнь скрашивали песнями. Вместе с белорусом Тополевым мы составили великолепный дуэт. Голос у Тополева был отличный, владел он им исключительно, а моему баритону, как выражался один знаток, мог позавидовать любой студент консерватории. Пели на два голоса и русские и украинские песни. Слушать нас во время остановок приходили не только раненые, но и жители уцелевших деревень. Это значит, пели мы действительно хорошо».

Двигались через Полтаву на Кременчуг по выжженной и разрушенной Украине. Отступающие фашисты уничтожали за собой всё. Горели скирды хлеба, целые деревни. На берегу Днепра в районе Кременчуга лежали гигантские вздувшиеся кучи расстрелянных животных, которых немцы гнали в Германию, но не успели переправить через реку. Всюду стоял дым и смрад — запахи страшной войны.

Приказом 025/н от 27 августа 1943 года по 97-й гвардейской стрелковой дивизии Пётр Петрович Шишмарёв был награждён медалью «За отвагу». В приказе записано: бронебойщик 3-го стрелкового батальона гвардии красноармеец Шишмарёв Пётр Петрович в боях с немецко-фашистскими захватчиками в районе села Кочетовка Курской области проявил себя исключительно смелым и решительным бронебойщиком. Из своего ружья он уничтожил пулемёт противника и сжёг автомашину с боеприпасами.

Это была его первая боевая награда. Примечательно, что вручили её за бои, которые шли ещё до того, как он был ранен под Богодуховом и внесён в списки пропавших без вести. Так бывало на войне: человек уже числился потерянным, а награда за его подвиг ещё шла по инстанциям.

В команде выздоравливающих периодически набирали новое армейское пополнение. В сентябре 1943 года, в одном из населённых пунктов, где временно остановилась медсанчасть, Петру Петровичу предложили пойти учиться на радиста. Группу из 25 человек сначала обучали теоретическим основам радиосвязи. «С физикой я никогда не сталкивался, с трудом разбирался. Но, когда начались практические занятия, дела пошли на лад». Схватывать точки и тире помогал подаренный природой музыкальный слух.

Жили будущие радисты-связисты в пустующей избе села за Днепром, мало-мало подлатанной солдатами. Питались лепёшками из муки собственного помола — хлеба уже поспели, а убирать их было некому. В свободные от учёбы минуты пели песни, пародировали дикторов Совинформбюро: Пётр говорил голосом Левитана, а Тараканов — женским голосом дикторши. Все веселились от души. Учёба продвигалась быстро, вскоре лучших, в их числе и Петра, назначили инструкторами для обучения новичков.

«В октябре 1943 меня определили в распоряжение батареи 232-го гвардейского артиллерийского полка всё той же 97-й гвардейской дивизии в качестве связиста-телефониста. Вместо противотанкового ружья теперь я таскал тяжёлые катушки с проводами, обеспечивая связь штаба с передовой. Если во время боя связь нарушалась, приходилось ползти вдоль провода и искать место обрыва. Бывало, пока отыщется один конец провода, второй уже потеряется, и наоборот, за время поиска второго, найденный конец снова завалит комьями земли от взрывов… Так ползает телефонист под пулями и осколками, пока не наладит связь».

Бывали и моменты отдыха. Долгое время стояли на станции Знаменка под Кировоградом (город в центральной части Украины, который несколько раз менял название, сейчас он называется Кропивницкий), причём батарея располагалась на кладбище. Больше месяца жили среди могил.

Уже наступала зима. В окопах в рваном летнем обмундировании было очень холодно, но зимнюю одежду почему-то никак не давали. «Однажды в батарею прибыло начальство. Чтобы привлечь внимание высоких гостей к своим проблемам, мой напарник, Аксельрод, начал трястись всем телом, демонстрируя страшный озноб, и при этом громко скулить. Это же он заставлял делать и меня. Однако заниматься столь унизительным лицедейством мне не позволяло чувство русской гордости». Тем не менее на скулящего бойца обратили внимание, тут же поступило распоряжение о зимнем переобмундировании. Жить сразу стало легче.

5 января началось наступление на Кировоград и освобождение расположенных по пути территорий. Освободив несколько деревень, зашли согреться в избушку. К тому же связь пока тянуть было некуда. Изба была битком набита солдатами, и Пётр устроился на тёплой печке. Приветливая хозяйка предложила посушить в печи валенки. Пётр разулся, прилёг и мгновенно уснул в сухом тепле. Проснулся уже в пустой избе, не обнаружив ни бойцов, ни валенок.

Политрук Соловьёв, узнав о случившемся, принёс откуда-то мёрзлые, старые, порыжевшие сапоги, которые с трудом удалось надеть. Уже собравшегося догонять своих Петра из соседнего окна увидел старый знакомый — наводчик орудий Стародубцев, и уговорил не идти пешком, а подождать своих на лошадях, которые должны были вернуться за снарядами, как только установят орудия. В то время, пока Пётр со Стародубцевым ждали в избе лошадей, на фронте произошли изменения: десятки немецких танков так мощно ударили по не успевшим занять оборону артиллеристам, что уничтожили пушки вместе с конями. Началось массовое отступление. Под натиском немецких танков бежала пехота, двигались в беспорядке машины, оставшиеся орудия.

Попытки Петра занять место в какой-нибудь машине (в «новых» сапогах передвигаться пешком было невозможно) были тщетны: машины были заполнены и избегали перегрузки. Солдаты, сидящие в кузове, спихивали прикладами автоматов обратно. Побежав вслед за одной из повозок, Пётр увидел земляка, Петра Александровича Иващенко, взобраться на неё помог он, окликнув по имени. В живых тогда остались только те, кто смогли убежать. Всех остальных — людей, животных, кухню, технику — всё живое и неживое помяли немецкие танки. Кировчанин Пётр Симакин тогда с горечью повторял: «Довоевались… Довоевались!»

Это было временное отступление. Удары установок «Катюша» восстановили положение. Отошедшие назад войска оправились от временного поражения и снова двинулись на запад. Дивизия воевала теперь в составе Первого Украинского фронта.

«Батарею установили на станции Новоукраинка. Пока под взрывами я раскатывал катушку с проводом для связи со штабом дивизии, в мой здоровый глаз попала щепка, и я остался практически незрячим. Местная жительница посоветовала обратиться к врачихе, которая чистит глаза языком. Лечение заняло некоторое время, да к тому же облегчение я почувствовал лишь к утру. Тем не менее за столь небольшой срок батарея продвинулась вперёд, пришлось догонять своих. Наконец наступил тот период войны, когда войска постоянно продвигались вперёд. Солдаты не высыпались, так как днём шли постоянные бои (немцы не уступали с лёгкостью своих позиций и постоянно контратаковали), а по ночам передислоцировались на новые рубежи.

В одном из боёв, когда форсировали Днестр, батарея (она состояла из четырёх орудий 76 мм, образца 1942 года — низеньких, приземистых, рассчитанных на прямую наводку) взяла высоту, но не успела закрепиться, как немцы перешли в контрнаступление. Бойцы отчаянно защищались. Командир орудия Волков, оставшийся один (убили и наводчика, и заряжающего), отбивал атаки до тех пор, пока не вышло из строя орудие. А комвзвода Блажков, который всегда ходил гоголем и изображал из себя героя, бросил пушки и пустился в бегство, в то время пока его бойцы продолжали держать оборону. До сих пор перед глазами стоит картина светлых волос Волкова, развевающихся среди дыма и взрывов.

В разгар этого боя командир батареи по телефону просил навесным огнём поддержать батарею, но произошёл разрыв провода, восстановлением которого я занимался под ударами артиллерии противника. Земля гудела от рвущихся снарядов. Во время особенно сильных ударов, когда я, укрываясь от осколков, упал на землю, ко мне в шинель заползла спастись от военного ада лягушка». Даже это божье создание искало помощи у человека. И человек жалел, спасал, укрывал, не отшвыривая несчастное животное в сторону, пока не прекратился бой.

«Высотку удержали, лишившись двух пушек. Ещё две подлежали теперь ремонту. Задымлённый, потный, грязный и злой Волков после боя отчитывал Блажкова, который съёжился, словно побитый пёс, и молчал, свесив голову».

26 сентября 1944 года Пётр Петрович был награждён медалью «За отвагу». В приказе 11/н по 232-му гвардейскому артиллерийскому полку 97-й гвардейской стрелковой дивизии 1-го Украинского фронта он значится как гвардии рядовой. В этом же приказе медалью «За отвагу» был награждён его фронтовой друг Бородин Иван Алексеевич. После войны Иван Алексеевич проживал в Ростове-на-Дону, они переписывались до самой его смерти.

За Днестром, на территории Молдавии, двигались во втором эшелоне, поэтому с врагом сталкивались реже, и, если бы не постоянное желание отоспаться, этот промежуток войны можно было бы назвать лёгким. Иногда засыпали прямо на ходу: ноги механически продолжали движение, а голова находилась в состоянии сна. В таком виде солдаты, бывало, начинали шагать в сторону. Поэтому, чтобы не забрести куда не следует, старались держаться за стволы орудий. Позже приспособились передвигаться группами: одни быстрее шагали по дороге вперёд, но, встречая развилку, останавливались и ложились спать, пока не подойдёт вторая группа. Подтянувшиеся однополчане будили отдохнувших, и сами шагали побыстрее до очередной развилки, а значит, места отдыха.

В одном из молдавских селений наткнулись на винный погреб с огромными чанами молодого вина. Но попробовать его оказалось не просто. Сильнейший напор вина из крана не позволял наполнить ни котелки, ни пилотки, ни пригоршни, которые подставляли под струю. Нашли неподалёку ведро, залили доверху вином, а посудина оказалась из-под масла — всё вино испортили. Так и крутились возле чанов, пока не подошла полевая кухня. Здесь попросили ведро и попробовали вина.

После Молдавии, в июле 1944 года, передислоцировались на территорию Румынии. Как и о Молдавии, о Румынии остались мирные воспоминания, например, огромная черемша в лесу («почему-то не попробовал и не сравнил с нашей в лесу», — добавляет Пётр Петрович). Удивляли колодцы с водой на полуметровой глубине. Здесь узнали кукурузный рацион питания, а также вели разговоры с местными жителями на уровне фраз «Нужты романэшты», что означало «Не говорю по-румынски». Пребывание в Румынии не было длительным, оно завершилось переброской на Украину, в район города Ровно, с последующим движением в Польшу, в район Сандомира, где за Вислой войска удерживали знаменитый Сандомирский плацдарм.

В районе Сопнице-Сташува (на Ченстоховском направлении) находились с осени до конца 1944 года. Здесь, на Сандомирском плацдарме, уже освобождённом от фашистов, впоследствии готовились к наступлению на запад: шли занятия, сборы, строевая подготовка с песнями, корпусные смотры. Это была уже не армия начала войны, а дисциплинированная, закалённая в боях армия-победительница.

На одном из таких смотров батарея Петра Петровича заняла второе место в корпусе, в чём была немалая его заслуга. А ведь в состав корпуса входили 3 дивизии, то есть десятки тысяч бойцов.

«Благодаря удивительному баритону и природному музыкальному слуху, Пётр Петрович легко схватывал любые мелодии, великолепно исполнял много песен и стал непревзойдённым батарейным запевалой. После войны он неоднократно бывал победителем районных смотров художественной самодеятельности. Многие музыкальные профессионалы, слышавшие его исполнение, интересовались, где он обучался пению», — вспоминает Владимир Петрович Шишмарёв, его сын.

«После многодневных боёв наше обмундирование представляло из себя жалкое зрелище: ходили в застиранных и заштопанных гимнастёрках, а выдать новое командир батареи отказался. В то же время в новеньких гимнастёрках в освобождённых районах Западной Украины щеголяли новобранцы. Командир заявил: „На полковой смотр возьмёте форму у новобранцев, а потом вернёте“. Каково это нам, бывалым бойцам, маршировать в одежде каких-то там „бандеровцев“! И мы забастовали. На строевых занятиях он командует: „Запевай!“ — а мы молчим. Команда: „Бегом! Шагом марш! Запе-вай!“ — мы молчим. Он ещё раз: „Бегом!“ — побежали, — „Шагом марш! Запе-вай!“. Кто-то из новобранцев попытался запеть — не получилось. В конце концов друг, Ваня Бородин, немолодой боец, попросил: „Петя, ты-то молодой, а у нас нет сил уже бегать“. Как можно отказать товарищу, с которым завтра идти в бой, и я запел: „Белоруссия родная, Украина золотая…“ — тут же песню подхватила вся батарея. В это время мимо проезжал на коне командир полка: „Молодцы, гвардейцы! От имени командования объявляю благодарность!“ — „Служим Советскому Союзу!“. Унижавший нас командир батареи стоял поникший. Когда вернулись в казарму, всем выдали новую форму».

Здесь же, под Сандомиром, бойцы завязали переписку с девушками-студентками Ленинградского пединститута, эвакуированного в Йошкар-Олу (адрес девчонок взяли в армейской газете, куда те написали заметку). Через некоторое время на имя Петра пришло персональное письмо, содержащее просьбу прислать фотографию. «Так как своего фото у меня не оказалось, я снял со стены пустующего дома в Сташуве фотографию симпатичного пана, и отправил ничего не подозревающей девчонке якобы „довоенную фотографию“. С последующим наступлением в январе 1945 переписка прервалась, так что безобидная шутка не получила дальнейшего развития.

12 января 1945 года началось наступление. До Одера шли по практически пустым населённым пунктам: немецкое население убегало на запад, побросав всё. В одной из брошенных деревень встретили старика-немца и поинтересовались, почему он остался. Дед отвечал на вполне приличном русском, что был в России в плену во время Первой Мировой войны, и знает, что русских бояться нечего, они добрые.

Среди крупных населённых пунктов встретился город Ченстохов. Ченстоховские улицы были буквально усыпаны бумагами, которые шевелило ветром. Среди брошенных вещей было много велосипедов, поэтому пехота передвигалась на колёсах, тем более что прекрасные дороги позволяли ехать, а не идти пешком. Правда, командование требовало велосипеды бросать, так как создавалась неразбериха в силу разной скорости передвижения. В результате у обочин скапливались горы велосипедов, но проходило некоторое время, и пехота снова крутила педали.

29 января 1945 года форсировали Одер. Пехота переправилась через реку, но без поддержки артиллерии не могла продвинуться вперёд, подавляемая огнём противника. На правом берегу было сосредоточено много наших орудий. Для координирования огня наших батарей на плацдарм были направлены начальник разведки полка Григорьев и ещё один офицер-артиллерист, а Пётр должен был обеспечивать связь по радиостанции. На маленькой лодчонке под вражеским огнём они переправились на левый берег, при переправе офицер погиб. Определяя места скопления фашистов, они направляли огонь наших орудий, находящихся за рекой, для поддержки пехоты.

Здесь Пётр снова получил ранение. Лечился в старинном городе Львове: сначала в основном госпитале, затем в госпитале для легкораненых. В апреле лечение закончилось, и боец был выписан в запасной полк.

25 февраля 1945 года Пётр Петрович был награждён орденом Красной Звезды. В наградном листе указано: гвардии младший сержант, воинская часть 232-й гвардейский артиллерийский полк, наградил 97-я гвардейская стрелковая дивизия 1-го Украинского фронта. Номер документа: 16/н. Дата документа: 28.02.1945.

«Война близилась к концу, что чувствовалось повсюду. В это время для работы в комендатурах немецких городов и в комиссиях по репатриации советских граждан, угнанных фашистами в Германию, набирали солдат, которых можно было наконец освободить от боевых действий. Для такой работы отбирали недостаточно здоровых и не особенно молодых (старше 40 лет), но в то же время отличающихся культурой и грамотностью. Врач, входивший в состав отборочной комиссии, не поверил, что я не вижу одним глазом, так как в то время глаз имел обычный вид. Наутро я обратился к другому врачу, который включил меня в число работников комендатуры.

На территории Германии к концу войны были освобождены из плена сотни тысяч советских людей. Для их учёта и репатриации на родину нужны были писари, поэтому у работников комендатуры проверяли почерк. Мой ровный, чёткий почерк проверяющим понравился — так определилась моя солдатская судьба в конце войны. Я стал писарем в комиссии по репатриации».

Из Львова в Германию возвращались на машинах. Теперь дороги были совсем другими: навстречу нашим войскам двигались огромные колонны освобождённых из фашистского плена людей разных национальностей. Многие были с красными советскими флажками.

Подразделение прибыло в город Луккенвальде, расположенный в 45 км к югу от Берлина. Городок был уже освобождён от фашистских войск, но не разрушен бомбёжками, так как оказался в стороне от линии главного удара. В отличие от него, на территории Германии встречались места, где не осталось ничего живого: лес, превращённый в месиво из земли, груды немецкой техники, вырванных с корнями вековых деревьев, стволы которых были наполовину срезаны снарядами, или руины вместо населённых пунктов. Так поработали наши самолёты ИЛ-2 в направлении главного удара.

Первое приятное впечатление от Луккенвальде оставила столовая с огромными противнями (полтора на два метра), наполненными великолепным свиным холодцом, которым досыта накормили солдат. Бойцов поселили в казармах бывшего военного лагеря. В окрестностях бродили группы немцев, но никто из них уже не предпринимал ничего враждебного по отношению к победителям. Их, как правило, вылавливали и отправляли в лагеря для военнопленных.

В комендатуре в срочном порядке изготовили таблички-указатели и развешали их по городу. В магазинах отыскали канцелярские книги для регистрации репатриантов. Из числа освобождённых пленных, угнанных когда-то в Германию, набрали команду помощников из бывших педагогов, медиков и других работников со средним и высшим образованием. С 30 апреля 1945 года Пётр возглавил команду писарей.

«Здесь, в Луккенвальде, я узнал об окончании войны. Прежде чем поступило официальное сообщение о безоговорочной капитуляции Германии, работники комендатуры услышали по радио 8 мая странное, на мой взгляд, сообщение на русском языке из Праги. Диктор говорил о том, что Германия не сдаётся, что истинные немцы уходят временно, что наступят дни, когда мир снова услышит о них… Содержание сообщения позволяло судить об окончании войны, но о том, что пришёл долгожданный День Победы, узнали лишь на следующий день».

Радость, конечно, была неописуемой! Тут же соорудили трибуну, чтобы на возникшем по зову сердца митинге излить свои чувства ликования и гордости за страну-победительницу, скорби за всех потерянных в войне родных и друзей, а также надежды на светлое будущее.

Война закончилась, но работа продолжалась. Её было столько же много, сколько и людей, возвращающихся из фашистского плена. В обязанности писарей входил учёт всех данных о репатрианте: имя, место рождения и довоенного проживания и так далее. Затем зарегистрированных лиц расселяли по баракам: семейных в отдельное помещение, женщин, мужчин, детей соответственно тоже. Другие службы комендатуры организовывали питание, занятость в зависимости от профессии. Все прошедшие регистрацию обеспечивались работой до времени отправления домой.

Пётр, как старший писарь, еженедельно и ежемесячно готовил сводный отчёт, в котором подсчитывалось, сколько среди репатриантов было детей до 12 лет, от 12 до 18, сколько девочек, мальчиков и так далее. Отчёт отвозили в управление, которое находилось в Берлине.

Однажды Петру предложили поехать в Берлин с отчётом, но он настолько устал после бессонной из-за количества бумаг ночи, что отказался, надеясь на поездку в поверженную германскую столицу в другой раз. Однако другого подобного шанса уже не представилось. После заключения Потсдамского соглашения и последующего деления Германии на оккупационные зоны управление по репатриации перевели из Берлина в Галле.

В сентябре 1945 года Петру предоставили отпуск. Домой он ехал с немудрящими подарками для матери и сестёр. Вёз цветные карандаши для младшей сестры Людмилы (ей тогда было всего 8 лет) и немного канцелярии. Вёз ещё одну ценность — фотографии фронтовых друзей. Для себя приобрёл на послевоенное привыкание к мирной жизни гражданский костюм, модные хромовые сапоги, радиоприёмник и велосипед.

До Львова ехали на машине по разбитой дороге. Не доезжая несколько километров до города, машина застряла в огромной выбоине. Выпавший из кузова велосипед покорежило, и его пришлось продать по символической цене. Из Львова через всю страну путь домой был на поездах. Без каких-либо приключений Пётр добрался до западносибирской станции "Тайга", где эшелоны стояли сутками. Пётр с попутчиком отправился за продуктовыми талонами. Очередь была большой, и пока бойцы ожидали, поезд ушёл и увёз вещи.

«На станции Красноярск вещей не оказалось, с поезда их никто не снял. Через железнодорожную комендатуру я отправил телеграммы в пункты, расположенные восточнее Красноярска, а сам поехал следом на поиски вещей. Не нашёл их ни на станции Нижнеудинской, ни в Иркутске, до которого доехал, уже не веря в удачу. Как выяснилось, мою телеграмму просто не отправили… Так я остался без продуктов, без вещей и без гроша в кармане. Рассказал на Иркутском вокзале о своих бедах, добрые люди дали три рубля на прохождение санобработки (без которой не брали на поезд). Добрался обратно до Красноярска, благо военнослужащих возили бесплатно. Из Красноярска кое-как самолётом добрался до Енисейска, а уже оттуда, с илимщиками, почти по шуге, 1 ноября приехал в Усть-Пит».

28 ноября заканчивался срок отпуска. Но именно в это время вышел указ министра обороны о демобилизации военнослужащих, имеющих три ранения и более. На основании этого приказа гвардии сержант Шишмарёв Пётр Петрович был демобилизован Енисейским райвоенкоматом.

За военный труд Пётр Петрович Шишмарёв был удостоен двух медалей «За отвагу», ордена Красной Звезды и медали «За победу над Германией». Позже к ним добавился орден Отечественной войны I степени.

Две медали «За отвагу» — это высшая солдатская награда, которой отмечали за личное мужество, проявленное в бою. Первую он получил за бои под Кочетовкой на Курской дуге, вторую — за форсирование Днестра. Орден Красной Звезды вручили за форсирование Одера и обеспечение связи под огнём противника.

Пётр Петрович прошёл всю войну — от окружения под Москвой до Германии. Три ранения: под Москвой в декабре 1941-го, под Богодуховом в августе 1943-го, на Одере в январе 1945-го. После третьего ранения и указа о демобилизации военнослужащих, имеющих три ранения и более, он вернулся домой — в родное село Усть-Пит, к матери и сёстрам.

Он пережил то, что выпало немногим: окружение, голод, ранения, гибель товарищей, потерю отца в разгар войны. И прошёл через всё это, сохранив себя — живой голос, музыкальный слух, чувство достоинства и память о тех, кто не вернулся.

Его воспоминания, записанные на диктофон, легли в основу этой истории. Бумага хранит сюжеты, а плёнка навсегда запечатлела его голос.